Апдайк Джон
«Стихотворения»

фосфатами порою удобряет.

Флик редко разговаривает с Мэй,

кивает только

Мимо ее лица, как будто

рукоплещущим трибунам

Конфет “Нибс”, карамели

“Джуджу Бидс” и вафлей “Неккос”.

Но в следующий раз они

не будут прежними. Их речь,

такую милую, нестройную чуть-чуть,

уже исправят.

И более скептичным станет взгляд,

теперь он подключен надежно к гулу жизни

из телевизора и разговоров уличных,

и алфавита,

культура загрязнит прозрачную

лазурь их глаз.

И это, наконец, понять заставит, как

важны все надоедливые тетки и соседи

(с их запахами сигарет и пота летом

и лицами как небо сквозь листву),

кто знал тебя с нуля, от самого начала,

и ворковал бессмыслицу свою,

когда ты не умел еще скучать,

когда не знал имен, и даже своего,

не знал, как щедрый мир все встречи

превращает в расставанья.

Эта покорная рысца по коридорам аэропорта,

вгрызаясь в сэндвич Данкин Донатс на ходу,

эти гостиничные номера,

где телевизионный пульт

ждет у кровати, как пистолет самоубийцы,

эти часы полета, когда рубашек белых

владельцы сонные листают

важный толстый триллер,

и эти шведские столы на завтрак

в прерии отелей Марриотт -

эти места, где ты проездом,

становятся милей, чем дом.

Трехколесный велосипед в коридоре,

быстрый поцелуй жены,

капающий кран, нестриженый газон -

и это жизнь?

Нет, жизнь открывается в дороге, в ноутбуке,

чей гладкий экран мерцает

зеркалом темной королевы,

в отполированных ботинках,

выдающих желание сразить наповал,

и в отдаленной поездке,

в тряском приземлении

сквозь пелену облаков

на единственную полосу,

в конце которой такой же человек, как ты,

хранит Грааль.