Голдсмит Оливер
«Стихи»

Как ангел, играет он в небе блестяще.

Поэты, чью славу взрастил его гений,

И в небе продолжат поток восхвалений.

Шекспир, обласкай же волшебника сцены,

А Келли пусть сменят Бомонты и Бены!

Здесь Хикки лежит, грубоватый, но милый,

Само поношенье ему бы польстило.

Друзей он лелеял, лелеял стакан.

Был в Хикки один, но ужасный изъян.

Решили, что был он премерзостным скрягой?

Ах, нет, никогда - повторю под присягой.

Быть может, угодлив, на лесть тороват?

Ах, даже враги его в том не винят.

Иль может быть, слишком доверчив и только

И честен до глупости? Что вы, нисколько.

Так в чем же изъян? Говорите проворней!

Он был - что же дальше? - особый атторней.

Здесь Рейнолдс почиет. Скажу напрямик:

Ему не чета ни один ученик.

Острей, неуступчивей не было кисти,

А нрава - покладистей и неершистей.

Рожден, чтоб улучшить, воюя с убожеством,

Сердца обхожденьем и лица - художеством.

Хлыщей не терпел, но с примерным почтеньем,

Хоть вовсе не слышал, внимал их сужденьям:

"Корреджо рука, Рафаэлев мазок..."

Он нюхал табак, отодвинув рожок.

Уайтфурд почиет здесь с миром. Кто может

Сказать, что ничто балагура не гложет?

Да, был он чудак, весельчак, балагур,

Мгновенье - и новый рождал каламбур.

Душа нараспашку и щедр и сердечен,

Ни страхом, ни льстивостью не искалечен.

Легко и изящно, не слыша похвал,

Он соль остроумья вокруг рассыпал,

И список его ежедневных острот,

Пожалуй, не меньше страницы займет.

Шотландец, лишен предрассудков и чванства,

Ученым он был, но без тени педантства.

Прискорбно, однако, что ум либеральный

Был вынужден жить писаниной журнальной.

Он мог бы парить над вершиной науки

Людей веселил каламбуром со скуки.

Мудрец, кто украсил бы место любое,

Какого-то Вудфолла жил похвалою.

Эй вы, остряки, щелкоперы газетные,

Раскравшие дочиста шутки несметные,

Эй, воры острот, раболепное стадо,

Почтить вам учителя вашего надо!

Плетьми винограда могилу увейте,

И вина на