Кальдерон Педро
«Жизнь есть сон»

Несчастна же была, как все.

Так верила она признаньям

И обещанию жениться,

Что и доныне эту глупость

Она оплакивает все;

Ее тиран был столь Энеем

Своей, покинутой им, Трои,

Что ей оставил даже шпагу {7}.

Пусть будет скрыто лезвие,

Его я обнажу, пред тем как

Повествование окончу.

И вот, когда, так неудачно,

Игрою роковых страстей,

Завязан узел был, который

Хотя и узел, но не держит,

В себе одновременно сливши

И преступление, и брак,

Я родилась настолько схожей,

Что я была ее портретом,

Не красоты ее чудесной,

Но злоключений и судьбы;

Тебе рассказывать не нужно,

Как я, наследница несчастий,

Собой явила повторенье

Того, что раньше было с ней.

Я лишь одно могу поведать,

Назвать того, кто честь похитил,

Меня любовью обесславил.

Астольфо... Горе, горе мне!

Едва его я называю,

Как сердце гневается, бьется,

В негодованьи указуя,

Что называю я врага.

Астольфо - тот неблагодарный,

Что, позабывши радость счастья,

(В любви прошедшей забывают

И память самую о ней),

Пришел в Полонию, влекомый

Своей победой знаменитой,

Вступить в супружество с Эстрельей,

Чей свет - вечерний факел мой.

Кто б мог поверить, что, меж тем как

Звезда влюбленных сочетает,

Звезда роскошная, Эстрелья,

Захочет их разъединить?

Осмеянной и оскорбленной

Я брошена была в печали,

И я была как бы безумной,

Была, как труп, была как я,

Что означает, что была я

Как смутный трепет преисподней;

В своем душевном Вавилоне

Я изъяснялась немотой {8}

(Есть огорчения, есть муки

Такие, что, немым оставшись,

Расскажешь лучше ощущенья,

Чем если говорить начнешь);

Я о своих страданьях молча

Повествовала, до того как

Наедине со мной (о небо!)

Раз Виоланта, мать моя,

Разрушила темницу сердца,

И все страданья в горькой смуте

Наружу вырвались поспешно,

Толпой покинув грудь мою.

Легко мне было рассказать их:

Когда, рассказывая, знаешь,

Что тот, кто слышит о паденьи,

В другом паденьи грешен был,