Дельвиг Антон Антонович
«А. А. Дельвиг. Сочинения»

Чаш и кувшинов и легких корзинок. Часто, бывало,

После оргий вакхальных другие сатиры спешили

Либо в пещеры свои, отдохнуть на душистых постелях,

Либо к рощам пугать и преследовать юных пастушек -

Я же к тебе приходил, и покой, и любовь забывая;

Пьяный, под песню твою плясал я с ученым козленком;

Резвый, на задних ногах выступал и прыгал неловко,

Тряс головой и на ррги мои и на бороду злился.

Ты задыхался от смеха веселого, слезы блестели

В ямках щечек надутых – и все забывалося горе.

Горе ж какое тогда у тебя, у младенца, бывало?

Тыкву мою разобьешь, изломаешь свирель, да и только.

Нынче ль тебя не утешу я? нынче ль оставлю? поверь мне,

Слезы утри! успокойся и старого друга послушай". -

Так престарелый сатир говорил молодому Микону,

В грусти безмолвной лежащему в темной каштановой роще.

К Дафне юный пастух разгорался в младенческом сердце

Пламенем первым и чистым: любил, и любил не напрасно.

Все до вчерашнего вечера счастье ему предвещало:

Дафна охотно плясала и пела с ним; даже однажды

Руку пожала ему и что-то такое шепнула

Тихо, но сладко, когда он сказал ей: "Люби меня, Дафна!"

Что же два вечера Дафна не та, не прежняя Дафна?

Только он к ней – она от него. Понятные взгляды,

Ласково-детские речи, улыбка сих уст пурпуровых,

Негой пылающих, – все, как весенней водою, уплыло!

Что случилось с прекрасной пастушкой? Не знает ли, полно,

Старый сатир наш об этом? не просто твердит он: "Послушай!

Ночь же прекрасная: тихо, на небе ни облака! Если

С каждым лучом богиня Диана шлет по лобзанью

Эндимиону счастливцу – то был ли на свете кто смертный

Столько, так страстно лобзаем и в полную пору любови!

Нет и не будет! Лучи так и блещут, земля утопает

В их обаятельном свете; Иллис из урны прохладной

Льет серебро; соловьи рассыпаются в сладостных песнях;

Берег дышит томительным запахом трав ароматных;

Сердце полнее живет, и душа упивается негой".

Бедный Микон сатира послушался, медленно поднял

Голову, сел, прислонился к каштану высокому, руки

Молча сложил и взор устремил на сатира; а старый

Локтем налегся на длинную