Китс Джон
«Поэмы»

В обличье женском прелестью блистать!

Я Линия давно в мечтах целую...

Отправь меня в Коринф и плоть верни былую!

Склонись: я на твою дохну главу

И ты увидишь нимфу наяву".

К устам змеиным светлое чело

Пригнул Гермес - и чары унесло,

И оба нимфу зрят, смущенную зело.

Иль то мечта была? Иль не мечта?

Бессмертные мечтают неспроста:

Мечтанья их вещественны и сладки.

Палим любовью паче лихорадки,

Бог на мгновенье взмыл, вострепетав,

Но тотчас на ковер несмятых трав

Метнулся и касанием жезла

С томившейся змеи сложил оковы зла.

Свершив обет, он к нимфе устремил

Нежнейший взор; и, сдерживая пыл,

Шагнул; и, как ущербная луна,

Пред олимпийцем съежилась она

И всхлипнула; и, робостью объята,

Поникла, как цветок в часы заката.

Но бог согрел ей хладные ланиты

И страхи были нимфой позабыты:

Так утром раскрывается цветок,

Что для пчелы сберег сладчайший сок.

Они помчали в глушь лесов зеленых,

Чужды мирским сомнениям влюбленных.

Оставшись в одиночестве, змея

Меняла облик: с алых уст ея

Стекала пена и кропила травы

Росой, что стебли жгла сильней отравы.

Преображенья жуткого гроза

Палящий жар влила змее в глаза,

И не омыла их прохладная слеза.

И тело многоцветное горело,

И в адской муке извивалось тело:

Чешуйчатую радужную бронь

Окутал вулканический огонь

И, как под ярой лавой гибнут нивы,

Исчезли краски, блестки, переливы;

Погасли разом полосы и пятна,

И закатились луны безвозвратно.

Она лишилась в несколько мгновений

Всех драгоценностей, всех украшений,

Всех одеяний; не осталось боле

Ей ничего, помимо лютой боли.

Венец еще был ярок; но когда

Померк - змея исчезла без следа.

И голос нежный в пустоте возник:

"Мой Ликий, милый Ликий!" Этот вскрик

Растаял эхом на отрогах гор

Седых; и Крит не зрел змею с тех пор.

Вновь ставшая прекраснейшей женой

Где Ламия, в какой стране земной?

Она в долине, коей не минуть,

Когда в Коринф