Рязанов Алесь
«верлибры»

Есть что-то в белом дне дальнейшее, чем день,

есть что-то в темной ночи дальнейшее чем ночь,

и есть что-то в нас дальнейшее, чем мы…

Тот кто шел по дороге, сказал: это – звезды.

тот, кто всходил на башню, сказал: это – мы…

Живой на земле, ношу в себе свою смерть и свое бессмертье,

и открываю жизнью землю,

и открываю смертью небо,

а бессмертьем – то, что выше всего,

а бессмертьем – то, что ближе всего,

а бессмертьем – звезды.

Подамся самой прямою тропкой, но уведут кривые,

задумаю самую важную думу, но посторонние отвлекут вниманье,

соберусь встретиться один на один со смертью, но окажусь в убежище…

С зажженным фонарем в руке и повязкою на глазах приходят и уходят люди.

Они мне дают такой же фонарь и такую же точно повязку.

– Ты, наконец, отыскался, – они говорят. – Ты теперь снова с нами.

– Зачем мне этот фонарь? – спрашиваю у них.

– Чтоб видеть при полном мраке, – отвечают одни.

– Зачем мне эта повязка?

– Чтоб видеть при ярком свете, – объясняют другие.

А мне хочется просто смотреть,

просто воспринимать

и просто жить -

и видеть светлое светлым,

и видеть темное – темным,

правдивым – правдивое,

лживое – лживым…

…На белой, на черной, на серой земле рисую, стираю и снова рисую свой образ.

Во дворе у дома – собаки; они на цепи.

Они и храбры – сколько позволяет им цепь,

и кусачи – насколько позволяет им цепь,

и брехливы – поскольку позволяет им цепь,

и рычат они на цепь, но не больше, чем позволяет им цепь.

Поодаль шастает стая волков.

Волки прислушиваются к собакам, принюхиваются к собакам, но ближе все-таки не подходят:

не позволяет цепь.

Борьба увлекает меня: она высвобождает все мои способности, она собирает все мои силы, она становится танцем, танец становится чудодейством, он вяжет из моих движений свой волшебный узор.

Я остерегаюсь его. И все-таки жду его.

А из моря уже выползли две змеи – две неотвратимые мести.

Они яростно