Рязанов Алесь
«верлибры»

– Иди к нам, – зовут меня одни. – Это же твой храм; ты здесь сможешь опять говорить с небом…

– Иди к нам, – перехватывают меня другие, – вот твой храм; ты здесь сможешь опять слушать глас неба…

А я стою все на том же месте,

замерший,

пораженный,

озарением просветленный,

слов не имея, чтоб говорить,

с молнией в сердце.

Такое молчанье у снега,

белизна у снега такая,

такая даль -

что замирает душа: не умеет она еще быть такою.

Шуршит шершавая осока.

Синеют в снегу одинокие лозы.

Зажигаются окна в деревне.

У снега взгляд моих надежд,

у снега голос моих мечтаний.

Снег, ты из бесконечности? из совершенства? из небытия?

Все, что росло, цвело, красовалось, все, что стало минувшим, все, что стало воспоминаньем, все, что вернуться назад не может, – вернулось все белым снегом.

У окрестности есть еще одна окрестность,

у сумерек есть еще одни сумерки,

у судьбы – еще одна судьба:

снег.

Свет исповедывается перед снегом.

Ладонью трогаю снег.

Странствует рядом со мной, на глазах изменяясь, моя извечная вотчина: заобочина.

– Кто ты такой? – допытывается у человека сфинкс.

Отвечают за человека часы, весы, календари, путевые столбы,

отвечают малые солнца, месяцы, звезды – вознагражденья,

отвечают могилы – обочина-заобочина,

а сам человек молчит.

Нет внутри слова – слова,

нет внутри мысли – мысли,

нет внутри время – время,

нет внутри рока – рока,

нет внутри смерти – смерти,

и человека внутри человека – нет.

Сам себе весы и то, что взвешивается, сам себе мера и то, что меряется, по лазерному звездному лучу я восхожу к звездам, и становится мне вознагражденьем каждый сделанный шаг.

В заводь заплывши, лягу-замру меж коряг горбатых.

Будут закидывать рыбаки в заводь блесны, крючки, запускать бредни и верши, будут вытаскивать из заводи рыбаки приманенных рыб…

Старая мудрая рыбина, в себе я предчувствую человека, и рассуждаю о смысле жизни, и спрашиваю у смысла, почему в своем рыбном теле не