Рязанов Алесь
«верлибры»

и отец, понуривши голову, стоит на меже с косой.

Давно уж стоит – заржавела его коса,

косовина совсем потемнела,

сквозь скошенную траву проросла молодая…

Он слышать не слышит, как громко ржет на дворе буланый и бьет копытами землю,

и видеть не видит, как сразу два месяца на небо вышли – старый и молодой.

Ширятся нарушенья.

Меняются времена года.

Как дым, по округе ползет тревога.

В лужах млеет вода – а люди не верят воде,

в лужах играет солнце – а люди не верят солнцу,

в лужах плескаются облака – а люди не верят облакам.

Они взирают туда, куда и зайти невозможно, – вдаль.

Там, по дороге, по лужам, от лужи к луже, после дождя бегут вереницею босоногие дети, смеются, ногами трогают небо, радугу, плоты облаков и ничего не боятся.

До того это было, как выпал однажды стеклянный дождь,

до того это было, как повыступали из-под земли ножи и иголки,

до того это было, как мир стал внезапно взрослым.

Просыпаюсь и засыпаю,

а все неверен мой сон, а все неверно мое пробужденье…

А по улице туда-сюда прохаживается, точно она что-то ищет, женщина:

в плюшевом жакете, в платке ситцевом, с обломком серпа в руках…

Все на нее оглядываются,

все ей удивляются,

все хотят разузнать, кто она,

и все боятся, что и вправду узнают.

На притихших дворах, у дранки и черепицы, цветет розовая и белая сирень и осветляет своим цветеньем, своим разуменьем город, что погружается в прошлое.

Лохматый татарник толпится возле забора:

каждая лопушина – чаша,

каждая лопушина – голос,

каждая лопушина – ладонь:

думу думает снова и снова общее вече, обсуждает снова и снова зеленое вече цену жизни и цену смерти…

Покинули последние жители свои дома, свои хаты с оконцами и наличниками, и все, что имели, что наживали, что помнилось и что снилось, в переезде позабирали, переселяясь по новым углам…

Да кто-то сюда все равно возвращается неодолимо,

кто-то тут все равно, как когда-то,