Огарев Николай
«Стихотворения и поэмы»

Попросят к Цынскому как раз.

Я сам был взят, и потому

Кой-что могу сказать об этом.

Сперва я заперт был в тюрьму,

Где находился под секретом,

То есть в подвале жил зиму

И возле кухни грелся летом,

Потом решил наш приговор,

Чтоб был я сослан под надзор.

Но satis, sufficit 1), мой друг,

То есть об этом перестану.

Мне грустно нынче. Все вокруг

Так вяло - сам я духом вяну;

Сам растравляю свой недуг,

Тревожу в сердце где-то рану.

Занятье глупое! Оно

И больно очень и смешно.

Да как же быть? И если б вам

В себя всмотреться откровенно,

Вы грусть и с желчью пополам

В душе нашли бы непременно.

В халате, дома, по коврам

Ходили б молча совершенно,

Иль напевали б - и в такой

Прогулке шел бы день-другой.

Сказать вам правду - это мы

Давно привыкли звать хандрою:

Недуг, рожденный духом тьмы

И века странной пустотою,

Охотой к лету средь зимы,

Разладом с миром и с собою,

Стремленьем, наконец, к тому,

Что не дается никому.

Возьмите факты: древний мир

Весь только жил для наслажденья;

Но этот свержен был кумир,

И стали жить для размышленья

Там с миром, здесь с собою мир;

У нас же глупое смешенье:

Всегда, одно другим губя,

Мы только мучим лишь себя.

Не правда ль, сказано умно,

Хотя поэзии тут мало?

Да что? Признаться вам, давно

Все как-то в жизни прозой стало,

Как отшипевшее вино

В стекле непитого бокала;

Отвыкли мы от сладких слез,

От юных шалостей и грез.

Как вспомнишь радость и печаль,

Что в прежни годы волновали,

Как нам становится их жаль!

Как возвратить бы их желали!

Свята для нас былого даль...

И вот еще грустней мы стали!

Где сердца жар? Где пыл в крови?

Где мир мечтательной любви?

Быть влюблену в то время мне,

Быть может, раза два случилось,

Тогда я плакал