Гете Иоганн Вольфганг
«Рейнеке-лис»

Пастырь иной призывает к добру, а миряне смеются:

«Он о добре говорит, а зло он творит. Что нам выбрать?»

Он и о церкви не очень печется, других наставляя:

«Чада мои, раскошельтесь на храм — и сподобитесь божьей

Милости и отпущенья …» На этом он проповедь кончит,

Сам или мелочь подаст, или совсем ничего, и пускай там

Храм этот самый развалится. Так он себе продолжает

Жить — не тужить ни о чем, одеваться роскошно и кушать

Сладко да жирно. Когда же мирским наслажденьям священник

Слишком привержен, какие уж там песнопенья, моленья?

Пастырь хороший всегда — ежедневно и даже всечасно —

Господу ревностно служит, в добре совершенствуясь, в пользу

Церкви святой. Он достойным примером умеет наставить

Паству на путь всеспасительный к светлым вратам благодати.

Я капюшонников[41] тоже ведь знаю: гнусят и бормочут,

Лишь бы глаза отвести, и тянутся вечно к богатым:

Льстить превосходно умеют и шляются в гости все время.

Стоит позвать одного, придет и второй, а назавтра —

Двое-трое новых. А тот, кто в обители лучший

Мастер чесать языком, тот в ордене больше успеет:

Станет начетчиком, библиотекарем, даже приором[42].

Все остальные— в тени. А равенство даже и в блюдах

Не соблюдается, ибо одни там обязаны в хорах

Петь еженощно, читать, обходить погребенья, другие —

По привилегии — праздны и все, что получше, съедают.

Ну, а вся папская рать: легаты, прелаты, аббаты,

Пробсты, бегинки[43], монашки… о них говори — не доскажешь!

В общем выходит: «Отдай мне твое, моего не касайся».

Право же, и семерых таких чудаков не найдется,

Чтобы согласно уставу их ордена в святости жили.

Так-то сословье духовное в хилость, в упадок приходит!..»

«Дядюшка, странно, — заметил Барсук, — покаяние ваше

Только чужие грехи обличает, что вам не поможет.

Думаю, хватит вам собственных! И почему это, дядя,

Столь озабочены вы духовенством? Так, мол, да этак!

Каждый свое только бремя влачит, и каждому лично

И отвечать полагается, как — соответственно званью —

Долг исполнять он старался. Отчета никто не избегнет:

Юноша ль, старец, в миру иль за толстой стеной