Гургани Фахриддин
«Вис и Рамин»

Сказала ей: "Ты жизни мне дороже!

Ты не больна, -- зачем же ты на ложе?

Я вижу, что в тебя вселился див,

Врата веселья пред тобой закрыв.

Согнулся, словно лук, твой стан прямой.

Ужели Мерв стал для тебя тюрьмой?

Зачем о прошлом плачешь ты все время?

Скинь тягостное, давящее бремя!

Довольно, хватит боли и печали!

Забыть о том, что помнишь, не пора ли?

Нет худшей муки, чем тоска, безделье,

Нет лучшего лекарства, чем веселье.

Услышь меня, стань радостной опять, -

На мир с весельем будешь ты взирать!"

От этой речи, сказанной не строго,

Царица успокоилась немного,

Лицо в цепях кудрей вздымая с ложа,

На розу и на солнышко похожа,

Благоуханьем воздух наполняя,

Мир превращая в росписи Китая.

От щек ее, румяных, как восток,

Роскошный зарумянился чертог.

Вис, как весна, взглянула влажным взглядом,

И стал ее чертог весенним садом.

Но были жарким ливнем слез облиты

Два вешних цветника -- ее ланиты,

И стали бледно-синими тогда,

Как лилии над зеркалом пруда.

Хоть залита слезами, а свежей

Нарциссов чистота ее очей.

Кормилице ответила с тоской:

"Что счастье, если гибнет мой покой?

Что для меня круженье небосвода?

Мне от него -- лишь горе и невзгода.

Но на кого обрушить мне упреки?

На город Мерв, на небосвод жестокий?

Смотри: я обесславлена теперь,

Горой Альбурз раздавлена теперь!

Жаровня этот Мерв, а не столица,

Не город, а глубокая темница.

Расписанный дворец, чертог бесценный

Мне огненною кажутся геенной.

Смотри же: здесь измучили меня

И стало сердце капищем огня.

Хоть сердце бьется -- а должно гореть -

Так бьется рыба, что попала в сеть.

И я горю, горю, познав утрату,

Любовью к матери и страстью к брату.

Ночь для меня волос моих темней,

А день распахнут, как врата скорбей.

Мне утром нет покоя, ночью -- сна,

На муки я весь день обречена,

Днем -- страхом, ночью -- ужасом