Мицкевич Адам
«Стихотворения и поэмы»

Предмет велик, и важен, и богат,

Певца его бессмертье ждет, нет спора;

Но муза гаснет, как в песке снаряд,

Под кучей прозаического сора.

И как Гомер, поющий спор богов,

Заснуть на полуслове я готов.

Но наконец проделал царь с войсками

Все то, о чем слыхал или читал.

И, как прибрежный отбегает вал,

Шумя, стуча замерзшими ногами,

Расходится и тает круг зевак,

Ряды тулупов, кожухов, сермяг:

Озябнув, любопытство утомилось

А во дворце роскошный стол готов.

На завтрак иностранных ждут послов,

Что, покупая царственную милость,

Чуть свет встают, презрев мороз и лень,

Чтобы на смотр являться каждый день

И повторять в восторге: "Дивно! дивно!"

Царя все гости хвалят непрерывно,

Кричат, что в мире лучший тактик он,

Что полководцев он собрал могучих,

Что воспитал солдат он самых лучших,

Что царь – пример монархам всех времен,

И, пресмыкаясь перед царским троном,

Смеются над глупцом Наполеоном,

А между прочим, на часы глядят,

Скорей бы, мол, кончалась эта мука.

Мороз под тридцать. Все уж есть хотят,

Всем челюсти зевотой сводит скука.

Но царь еще раз отдает приказ.

И вновь полкам – буланым, серым, бурым

Приходится вертеться по сто раз,

Шагать, скакать неистовым аллюром,

Смыкаться иль растягиваться шнуром,

Раскидываться веером опять

Иль ждать атаки, строй сомкнув стеною.

Так старый шулер часто сам с собою

За стол садится – карты тасовать,

Раскладывать и смешивать, сдавать,

Как будто жадной окружен толпою.

Но, видно, стало и царю невмочь

Он повернул и вдруг поехал прочь.

И на ходу застывшие колонны

Стояли долго, брошены царем.

Но наконец раздался трубный гром,

И двинулись, качнувшись, пеший, конный,

Ряды, ряды – кто сосчитает их?

Вползли в ущелья улиц городских,

Ни в чем не уподобясь тем потокам,

Что с диким ревом, мутны и грязны,

Свергаются с альпийской вышины,

Чтоб в озере прозрачном и глубоком

Свои очистить волны, отдохнуть

И дальше, средь сияющей природы,

Спокойно мчать смарагдовые воды,

В цветущий дол прокладывая путь.

Блестящий, свежий, будто снег нагорный,

Вливался утром каждый полк сюда,

А выходил усталый, потный, черный,

Грязнее в грязь растоггганного льда.

Плац опустел. Ушли актер и зритель.

На площади чернеют здесь и там

Убитые. На этом белый китель:

Улан. Другой разрезан пополам,

И кто, кем был он? В грязь одежда вбита,

И размозжили голову копыта.

Один замерз и так стоит столбом,

Полкам