Мистраль Габриэла
«Избранные стихи»

и воплей и, словно стекло, мой крик разбивает.

На белой равнине, где горизонт нескончаем,

я вижу закатов болезненных умиранье.

К кому же может воззвать та, что здесь очутилась,

если дальше нее одни мертвецы бывали?

Они лишь видят, как ширится море печали

между ними и теми, с кем душа не простилась.

В порту -- корабли; паруса белесого цвета;

они из стран, чьих людей не звала я своими,

моряки, незнакомые с цветами моими,

привозят бледные фрукты, не знавшие света.

И вопрос, как бы я задать его ни хотела,

не сорвется с губ, когда провожаю их взором:

их язык -- чужой, не язык любви, на котором

в счастливые дни моя мать свою песню пела.

Вижу: падает снег, -- так сыплется пыль в могилу,

вижу: туман растет, словно сама умираю,

и мгновений, чтоб с ума не сойти, не считаю,

потому что долгая ночь только входит в силу.

Вижу равнину, где боль и восторг бесконечны, -

по доброй воле пришла я к пустынным пейзажам.

Снег, как чье-то лицо, всегда за окном на страже,

его совершенная белизна вековечна.

Он всегда надо мной, как бога взгляд беспредельный

и как лепестки цветов апельсина на крыше;

и, словно судьба, что течет, не видя, не слыша,

он будет падать вот так же и в час мой смертельный.

Перевод О.Савича

37.

2. Мертвое дерево

Сухого дерева белесый остов

над долом вдаль проклятье простирает.

В его ветвях, изъеденных коростой,

кружась, осенний ветер завывает.

Так, будто, стон моей души услышав,

мою он муку небу изливает.

Здесь лес шумел когда-то, но лишь этот

скелет в насмешку пощадило пламя,

хоть напоследок ствол его лизнуло.

Так мне любовь горячими устами

спалила сердце. Бурый мох пророс

над раною кровавыми строфами.

Придет сентябрь, но хоровод друзей

не зашумит зеленою листвою

вокруг него. Напрасно корни рвут

пожухлый дерн и, как слепец рукою

дрожащею, обшаривают дол

с такою человеческой тоскою.

Ночь