Уитмен Уолт
«Стихотворения и поэмы»

печальнее песен твоих,

И тысячи откликов звонких возникли, чтоб жить со мной,

Жить и не умереть никогда.

О ты, певец одинокий, ты пел о себе - предвещая меня,

И я, одинокий твой слушатель, я, твой продолжатель,

вовеки не смолкну,

Вовеки не вырвусь, и это вовеки, и стоны любви в душе

не стихнут вовеки,

Вовеки не стану ребенком, спокойным, таким же, каким был

когда-то в ночи,

У моря, под желтой отяжелевшей луной,

Где все зародилось - и пламя, и сладостный ад,

И жажда моя, и мой жребий.

О, дай путеводную нить! (Она где-то здесь, во мраке.}

О, если вкусил я так много, дай мне вкусить еще!

Одно только слово (я должен его добиться),

Последнее слово - и самое главное,

Великое, мудрое, - что же? - я жду.

Иль вы мне шепнули его, иль шепчете, волны, издревле.

Из ваших ли влажных песков иль из пены текучей оно?

Что ж отвечаешь ты, море?

Не замедляя свой бег, не спеша,

Ты шепчешь в глубокой ночи, ты сетуешь перед рассветом,

Ты нежно и тихо лепечешь мне: "Смерть".

Смерть и еще раз смерть, да, смерть, смерть, смерть.

Ты песни поешь, не схожие с песнями птицы, не схожие с теми,

что пело мне детское сердце,

Доверчиво ластясь ко мне, шелестя у ног моих пеной,

Затем поднимаясь к ушам и мягко всего захлестнув,

Смерть, смерть, смерть, смерть, смерть.

И этого я не забуду.

Но песню, которую темный мой демон, мой брат,

Мне пел в ту лунную ночь на седом побережье Поманока,

Я сплел с моею собственной песней,

С миллионами песен ответных, проснувшихся в этот час,

А в них - слово неба, и ветра,

И самой сладостной песни,

То сильное мягкое слово, которое, ластясь к моим ногам

Или качаясь, подобно старухе в прекрасных одеждах,

склонившейся над колыбелью,

Шептало мне грозное