Йейтс Уильям Батлер
«Стихи. (В переводах разных авторов)»

А грезы им – наживка.

Эмер. Так она

Обманною личиною прикрылась,

Виденьем лживым!

Тело Кухулина. Грезы – тоже тело;

Умерший вспять идет, к младенчеству без грез;

Кто грезить перестал, уж не вернется;

А всех священней – тени, что не жили

Среди живых, но в грезах к вам нисходят.

Эмер. Ее породу знаю я давно.

Когда мужчина спит, войною истомлен,

Они, склонясь над ним, целуют в губы,

Окутывают облаком волос;

Проснувшись, он не помнит ничего,

Но затворен в себе и на объятья

Душой не отзовется.

[Выхватывает нож из-за пояса.]

Тело Кухулина. Нет, ножом

Воздушный облик не пронзить. Молчи и слушай.

На то я дал тебе глаза и уши.

[Сида, постепенно ускоряя шаг, кружится в танце вокруг Духа Кухулина, скорчившегося у края сцены. Дух Кухулина тем временем постепенно пробуждается. Сида порой задевает лицо Духа волосами, но не целует его. Танец сопровождается струнными, флейтой и барабаном. Маска и одеяние Сиды отливают золотом, бронзой, медью или серебром, так что она подобна скорее идолу, чем человеку. Это сходство может отражаться и в ее движениях. Волосы ее тоже блестят металлом.]

Дух Кухулина. Кто здесь, во тьме, передо мной

Сияет славой неземной,

Как в торжестве уединенья,

Пройдя ступени возрожденья,

Венчает долгий труд сполна

В ночи пятнадцатой луна?

Сида. Я не полна: поныне страсть

Имеет надо мною власть.

Но что гнетет тебя к земле,

И что тебя укрыло мглой,

И отчего лицо во мгле

Скрываешь?

Дух Кухулина. Память о былом

Меня гнетет: о днях блаженных

Жены, не ведавшей измены,

О мертвых женах и мужах

И обо всем, что ныне – прах.

Сида. Ты, возлюбивший стольких жен,

Чей круг на день не довершен,

Полюбишь ли теперь иную,

Чье сердце бьется и тоскует,

Как и у тех, но от вершины

В последнем часе?

Дух Кухулина: Вспомнил ныне,

Что я с тобой давно знаком!

Иссохший терн над родником,

Туманный холм, и дева-птица

То в танце яростном кружится,

То реет ястребом крылатым…

Я распахнул тебе объятья,

Но ты исчезла в тот же миг.

Сида. Забудь и холм, и тот родник

И распахни объятья снова!

Ты был смелее, право слово,

Пред полуптицей! Я твоя:

Не ястреб – дева.