Клюев Евгений Васильевич
«Зелёная земля»

Тут, однако, ещё прибывает встревоженный агнец -

он не знает зачем и глядит как чужой на приборы,

он глядит и глядит, и поистине не понимает,

что тут можно сказать и к чему вообще говоренье!

Но пытается, впрочем, сказать – видно, что-то большое,

что с трудом помещается в этом встревоженном агнце:

и молчит. А потом заключает:

Он с собой ничего не имеет – лишь пару крылатых

выражений на случай чего… Но они неуместны -

и, расправивши крылья, они улетают куда-то.

Начинается плесень: сыры, а к сырам всё такое -

что продукты распада способно украсить собою…

например, виноградные лозы, чьи крупные слёзы

то зеленага, то голубага, то алага цвета

проливаются рядом – и, в сущности, прямо на скатерть.

Впрочем, что же тут плакать, когда уже заплесневело,

когда тиной затянуто чистое озеро жизни -

и почти что не видно далёкого синего неба!

Говорят: обойдётся, пройдёт, разложенье – начало…

я не помню, начало чего, но чего-то другого -

вероятно, какой-нибудь новой, с иголочки, жизни.

Это тоже неплохо. А прежняя жизнь миновала.

Вот ведь слово:

перед кем же такое? – и дальше: намёк на пустыню,

на такую пустыню, в которой кричи – не услышат,

и никто не придёт, и уже ничего не случится.

Все уснули – за взбитыми сливками: сладкие горы,

что навек погребли под собой очевидное прежде -

ах, воздушное месиво, ах, белоснежная лава,

всё тут склеилось, слиплось… а в общем-то, здорово: сладко!

И забудем-ка мы – на минутку, на часик, на время

о былом, настоящем и будущем: мы отдыхаем,

копошась в этой сладости – с полуленивым желаньем

разыскать в ней хоть что-нибудь, но ничего-то в ней нету.

И захочется дьявольской горечи: адский напиток

этот чёрный, как целая Африка, кофе со вздохом -

и такой глубины, что нырни туда – и не вернёшься,

зачарованный адом: виденьями, грёзами, смертью.

Всё танцует в глазах – и мы помним,